Вечерело. С самого утра погода и охота не задались. Лил мелкий моросящий дождь и дул сильный ветер, сметая на своем пути все.

Компания молодых охотников под предводительством деда Ерохи вся насквозь вымокла.

Они все набились в вагончик лесника, и, растопив прогоревшую печку-буржуйку, сушили на ней одежду, в ожидании УАЗика.

Разговоры велись вяло, подстать погоде, и все ругали пропавшего куда-то егеря с машиной, и чиновников, которые не вовремя решили открыть сезон.

- «А ведь раньше как было», - начал разговор дед Ероха,

- «Охотиться на селезня начинали, как дичь прилетит. А сейчас что: с 20 по 30 апреля и хоть бы что! У нас в области на юге перелетной птицы завались, а нас севере снег лежит, только зайцев тропить. А то, бывало, откроют – а пролетная птица уже прошла вся. Вот и приходится местную бить. Откуда ж тут дичи взяться?»

Молодежь поддакивала деду.

-«Или взять того же оленя. Сначала завезли пятнистого. А потом начали его отстреливать. Он видите ли, с благородным не тех гибридов дает. И рога, мол, у них не те, и ревут они не так».

После этих слов дед прямо оживился. Глаза хитро смотрели на ребят.

- «Так ведь – не ревет. Или хрипит, или свистит, как суслик. Эх! Не зря говорят – гибрид очень вредный зверь!»

- «Почему, дедушка?», - с интересом спросил Степочкин.

- «Да все потому, Колька, что его свист и хрип сбивает охотников с толку, в заблуждение их вводит»

Дед Ермоха достал «Приму», прикурил и продолжил:

-«Случай у меня был – аж вспомнить стыдно! Тогда в октябре намечались поминки по Леньке Чернову у его вдовы. Год как умер. Родня должна была прийти, друганы его. А у Надьки, его вдовы, доходов толком нет, да корова Сузука».

- «Как ты говоришь, ее звали?», - опять удивился Степочкин.

- «Сузука звали, как японскую машину. Она тогда еще телкой в багажник соседовой машины кучу навалила. Шкодная с рождения. Все на лугу пасуться, а эта в огородах топчется. Леньке-покойнику даже доить себя не давала, каждый раз ведро переворачивала. Так Леньке каждый раз приходилось косынку жены надевать, чтоб ее обмануть. Сузука и есть..»

Надумал я Надьке помочь – мяса на поминки в лесу достать. Вот пошел и подбил в сосняке козла. Хороший козлик был, плотный и рожки отличные – хоть москвичам на стенку, они это любят.

Тащу я его на себе, по сторонам оглядываюсь. Знаю, что неправильно сделал, а что делать? Ленька друганом был моим лучшим.

Вышел я на просеку с козлом. А с луга мне кто-то вздыхает «эх-х». Я встал. А справа другой кто-то «фьють, фьють» - свистит видать первому, мол, тута я.

Ну, думаю, попал я. Только инспекция так в наших краях действует. Если увидят в лесу кого с ружьем, начинают пересвистываться. Рацию-то далеко слышно. Вот они и загоняют браконьера со всех сторон.

Скинул я под один куст козла, под другой – ружье, а сам в валежник залег и жду, вдруг пронесет.

Они вроде дальше отошли, и свистят друг другу. Взял я ружье и козла на плечо и пошел домой. Только побежал, слышу – где-то впереди опять свист.

Я снова все побросал под куст и сам рядом завалился, как заяц. Лежу, лежу, уже и солнце встало. Встал я, думаю, пойду домой налегке, потом с телегой вернусь и заберу козла-то.

Отошел в сторону, и вижу на лугу олень-рогач в тумане ходить, и свистит, как инспектор. А другой олень ему, значит, тоже свистом отвечает, как другой инспектор.

Такого я еще в жизни не видал. И ружья, как на зло, при мне нету, пальнуть по нему, чтобы не вводил в заблуждение!

Тут охотники засмеялись от всего нерастраченного из-за плохой погоды энтузиазма. А дед Ероха только улыбался ребятам своим хитро заточенным вставным зубом, сделанным специально для перекусывания лески. Ножницы-то он никогда с собой не брал на рыбалку.